Неточные совпадения
Он то и дело подливал да подливал;
чего ж
не допивали гости, давал допить Алексаше и Николаше, которые так и хлопали рюмка за рюмкой, а встали из-за стола —
как бы
ни в чем не бывали, точно выпили по стакану воды.
Сначала он
не чувствовал ничего и поглядывал только назад, желая увериться, точно ли выехал из города; но когда увидел,
что город уже давно скрылся,
ни кузниц,
ни мельниц,
ни всего того,
что находится вокруг городов,
не было видно и даже белые верхушки каменных церквей давно ушли
в землю, он занялся только одной дорогою, посматривал только направо и налево, и город N.
как будто
не бывал в его памяти,
как будто проезжал он его давно,
в детстве.
Словом, все было хорошо,
как не выдумать
ни природе,
ни искусству, но
как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему,
что создалось
в хладе размеренной чистоты и опрятности.
А уж куды
бывает метко все то,
что вышло из глубины Руси, где нет
ни немецких,
ни чухонских,
ни всяких иных племен, а всё сам-самородок, живой и бойкий русский ум,
что не лезет за словом
в карман,
не высиживает его,
как наседка цыплят, а влепливает сразу,
как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом,
какой у тебя нос или губы, — одной чертой обрисован ты с ног до головы!
Любившая раз тебя
не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин,
не потому, чтоб ты был лучше их, о нет! но
в твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное;
в твоем голосе,
что бы ты
ни говорил, есть власть непобедимая; никто
не умеет так постоянно хотеть быть любимым;
ни в ком зло
не бывает так привлекательно; ничей взор
не обещает столько блаженства; никто
не умеет лучше пользоваться своими преимуществами и никто
не может быть так истинно несчастлив,
как ты, потому
что никто столько
не старается уверить себя
в противном.
Но знаю,
что, может быть, несу глупые речи, и некстати, и нейдет все это сюда,
что не мне, проведшему жизнь
в бурсе и на Запорожье, говорить так,
как в обычае говорить там, где
бывают короли, князья и все
что ни есть лучшего
в вельможном рыцарстве.
Городничий. Ах, боже мой! Я, ей-ей,
не виноват
ни душою,
ни телом.
Не извольте гневаться! Извольте поступать так,
как вашей милости угодно! У меня, право,
в голове теперь… я и сам
не знаю,
что делается. Такой дурак теперь сделался,
каким еще никогда
не бывал.
Купцы. Ей-богу! такого никто
не запомнит городничего. Так все и припрятываешь
в лавке, когда его завидишь. То есть,
не то уж говоря, чтоб
какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой,
что лет уже по семи лежит
в бочке,
что у меня сиделец
не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его
бывают на Антона, и уж, кажись, всего нанесешь,
ни в чем не нуждается; нет, ему еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины.
Что делать? и на Онуфрия несешь.
Дядька
не утаил,
что барин
бывал в гостях у Емельки Пугачева и что-де злодей его таки жаловал; но клялся,
что ни о
какой измене он
не слыхивал.
— И
что? — допытывался я уже на другой день на рейде, ибо там, за рифами, опять
ни к кому приступу
не было: так все озабочены. Да почему-то и неловко было спрашивать,
как бывает неловко заговаривать, где есть трудный больной
в доме, о том, выздоровеет он или умрет?
Подбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его из одной руки
в другую,
как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал
в карман и,
как будто
ни в чем не бывал, побежал далее.
Бывали, однако, очень редкие случаи,
что и он разговорится с прибывшими, но большею частию произносил одно лишь какое-нибудь странное слово, задававшее всегда посетителю большую загадку, и затем уже, несмотря
ни на
какие просьбы,
не произносил ничего
в объяснение.
Надежда быть близким к Вере питалась
в нем
не одним только самолюбием: у него
не было нахальной претензии насильно втереться
в сердце,
как бывает у многих писаных красавцев, у крепких, тупоголовых мужчин, — и
чем бы
ни было — добиться успеха. Была робкая, слепая надежда,
что он может сделать на нее впечатление, и пропала.
Кроме
как в собраниях этого кружка, он никогда
ни у кого
не бывал иначе,
как по делу, и
ни пятью минутами больше,
чем нужно по делу, и у себя никого
не принимал и
не допускал оставаться иначе,
как на том же правиле; он без околичностей объявлял гостю: «мы переговорили о вашем деле; теперь позвольте мне заняться другими делами, потому
что я должен дорожить временем».
Положим,
что другие порядочные люди переживали
не точно такие события,
как рассказываемое мною; ведь
в этом нет решительно никакой
ни крайности,
ни прелести, чтобы все жены и мужья расходились, ведь вовсе
не каждая порядочная женщина чувствует страстную любовь к приятелю мужа,
не каждый порядочный человек борется со страстью к замужней женщине, да еще целые три года, и тоже
не всякий
бывает принужден застрелиться на мосту или (по словам проницательного читателя) так неизвестно куда пропасть из гостиницы.
— Люди переменяются, Вера Павловна. Да ведь я и страшно работаю, могу похвалиться. Я почти
ни у кого
не бываю: некогда, лень. Так устаешь с 9 часов до 5
в гошпитале и
в Академии,
что потом чувствуешь невозможность никакого другого перехода, кроме
как из мундира прямо
в халат. Дружба хороша, но
не сердитесь, сигара на диване,
в халате — еще лучше.
И действительно, он исполнил его удачно:
не выдал своего намерения
ни одним недомолвленным или перемолвленным словом,
ни одним взглядом; по-прежнему он был свободен и шутлив с Верою Павловною, по-прежнему было видно,
что ему приятно
в ее обществе; только стали встречаться разные помехи ему
бывать у Лопуховых так часто,
как прежде, оставаться у них целый вечер,
как прежде, да как-то выходило,
что чаще прежнего Лопухов хватал его за руку, а то и за лацкан сюртука со словами: «нет, дружище, ты от этого спора
не уйдешь так вот сейчас» — так
что все большую и большую долю времени, проводимого у Лопуховых, Кирсанову приводилось просиживать у дивана приятеля.
— Я говорю с вами,
как с человеком,
в котором нет
ни искры чести. Но, может быть, вы еще
не до конца испорчены. Если так, я прошу вас: перестаньте
бывать у нас. Тогда я прощу вам вашу клевету. Если вы согласны, дайте вашу руку, — она протянула ему руку: он взял ее, сам
не понимая,
что делает.
Попытка во
что бы то
ни стало осилить рационально недомыслимую тайну Божества
в мире, сделать ее понятной неизбежно ведет либо к противоречиям, либо же к явному упрощению и снятию проблемы (
как в монизме); вот почему непротиворечивой рациональной метафизики, имеющей дело с предельными проблемами мирового бытия, никогда
не бывало да и быть
не может.
Старый бахаревский дом показался Привалову могилой или, вернее, домом, из которого только
что вынесли дорогого покойника. О Надежде Васильевне
не было сказано
ни одного слова, точно она совсем
не существовала на свете. Привалов
в первый раз почувствовал с болью
в сердце,
что он чужой
в этом старом доме, который он так любил. Проходя по низеньким уютным комнатам, он с каким-то суеверным чувством надеялся встретить здесь Надежду Васильевну,
как это
бывает после смерти близкого человека.
Он понимал,
что Стабровский готовился к настоящей и неумолимой войне с другими винокурами и
что в конце концов он должен был выиграть благодаря знанию, предусмотрительности и смелости,
не останавливающейся
ни перед
чем. Ничего подобного раньше
не бывало, и купеческие дела велись ощупью, по старинке. Галактион понимал также и то,
что винное дело — только ничтожная часть других финансовых операций и
что новый банк является здесь страшною силой,
как хорошая паровая машина.
Не то
что в госпожинки,
в середу аль
в пятницу, опричь татарских харчевен,
ни в одном трактире скоромятины
ни за
какие деньги,
бывало,
не найдешь, а здесь, погляди-ка,
что…
Не такие были они красавицы,
каких мало на свете
бывает,
каких ни в сказках сказать,
ни пером описать, но были так миловидны и свежи,
что невольно останавливали на себе взоры каждого.
И пришло Дуне на память,
что по обеим сторонам дома насажены густо заросшие палисадники и
что там никого
ни в какое время
не бывает.
Недели полторы тому,
как она
в бане парилась, а оттуда домой пошла очень уж налегке да, говорят еще, на босу ногу, а на дворе-то было вьюжно и морозно. Босыми-то ногами, слышь,
в сугроб попала, ну и слегла на другой день. Много ли такой надо? Сам знаешь,
какая она телом нежная,
не то
что у нас, простых людей, бабы
бывают, той
ни вьюга,
ни сугроб нипочем.
— Чубалов, Герасим Силыч, — ответила Дарья Сергевна. —
В деревне Сосновке он живет. Прежде частенько
бывал у Марка Данилыча, и обедывал, и ночевывал, а иной раз и по два и по три дня у него гостил. Да вот уж с год,
как ни разу
не бывал. Болтал Василий Фадеев,
что какие-то у него расчеты были с покойником, и Герасим Силыч остался им недоволен. А другое дело, может, все это и вздор. Ведь Фадеев
что ни слово, то соврет.
— Можно бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча
в Василе ботвиньи я с осетриной похлебал — расчудесная, а у них на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч, на этих пароходах
бывает осетрина,
что в ином месте
ни за
какие деньги такой
не получишь… — Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему после васильсурской ботвиньи.
Хоть
ни в чем не нуждалась Никитишна, но всегда
не только с охотой, но с большой даже радостью езжала к городовым купцам и к деревенским тысячникам столы строить,
какие нужны
бывали: именинные аль свадебные, похоронные аль поминальные, либо на случай приезда важных гостей.
— Нашему брату этого нельзя, — молвил Патап Максимыч. — Живем
в миру, со всяким народом дела
бывают у нас;
не токма с церковниками — с татарами иной раз хороводимся… И то мне думается,
что хороший человек завсегда хорош,
в какую бы веру он
ни веровал… Ведь Господь повелел каждого человека возлюбить.
— У нас
в семье,
как помню себя, завсегда говорили,
что никого из бедных людей волосом он
не обидел и
как,
бывало,
ни встретит нищего аль убогого, всегда подаст милостыню и накажет за рабу Божию Анну молиться — это мою прабабушку так звали — да за раба Божия Гордея убиенного — это дедушку нашего, сына-то своего,
что вгорячах грешным делом укокошил… говорят еще у нас
в семье,
что и
в разбой-от пошел он с горя по жене, с великого озлобленья на неведомых людей,
что ее загубили.
Бывали минуты, когда я терял надежду сбросить с себя когда-либо бремя долговых обязательств. Списывался я с юристами, и один из них,
В.Д.Спасович, изучив мое положение, склонялся к тому выводу,
что лучше было бы мне объявить себя несостоятельным должником, причем я, конечно,
не мог быть объявлен иначе
как"неосторожным". Но я
не согласился, и
как мне
ни было тяжело — больному и уже тогда женатому, я продолжал тянуть свою лямку.
Очень редко
бывает у нас, чтобы русский,
не будучи беглецом, эмигрантом, нелегальным жителем,
не имеющим гражданских прав
в чужой стране (я таких
в Париже
не знавал
ни одного на протяжении полувека), кто бы,
как Вырубов, решив окончательно,
что он
как деятель принадлежит Франции, приобрел звание гражданина республики и сделал это даже с согласия русского правительства.
Как я сказал выше,
в казанском обществе я
не встречал
ни одного известного писателя и был весьма огорчен, когда кто-то из товарищей, вернувшись из театра, рассказывал,
что видел ИА.Гончарова
в креслах. Тогда автор „Обломова“ (еще
не появившегося
в свет) возвращался из своего кругосветного путешествия через Сибирь,
побывал на своей родине
в Симбирске и останавливался на несколько дней
в Казани.
Да и вообще
в то время нигде,
ни в каком университете, где я
побывал —
ни в Казани,
ни в Дерпте,
ни в Петербурге —
не водилось почти того,
что теперь стало неизбежной принадлежностью студенческого быта, жизни на благотворительные сборы. Нам и
в голову
не приходило,
что мы потому только,
что мы учимся, имеем
как бы какое-то право требовать от общества материальной поддержки.
И вот я, двадцатилетний малый, очутился с тринадцатилетней девочкой на руках!
В первые дни после смерти отца, при одном звуке моего голоса, ее била лихорадка, ласки мои повергали ее
в тоску, и только понемногу, исподволь, привыкла она ко мне. Правда, потом, когда она убедилась,
что я точно признаю ее за сестру и полюбил ее,
как сестру, она страстно ко мне привязалась: у ней
ни одно чувство
не бывает вполовину.
Очень может быть,
что этот старик
не был
ни строг,
ни задумчив, но его красные веки и длинный, острый нос придавали его лицу строгое, сухое выражение,
какое бывает у людей, привыкших думать всегда о серьезном и
в одиночку.
— Служба крайне тяжелая! — повторил он и снова замолчал. —
В газетах пишут: «д-р Петров был пьян». Верно, я был пьян, и это очень нехорошо. Все вправе возмущаться. Но сами-то они, — ведь девяносто девять из них на сто весьма
не прочь выпить,
не раз
бывают пьяны и
в вину этого себе
не ставят. Они только
не могут понять,
что другому человеку
ни одна минута его жизни
не отдана
в его полное распоряжение… А это, брат, ох,
как тяжело, —
не дай бог никому!..
Странно, мне, между прочим, понравилось
в его письмеце (одна маленькая страничка малого формата),
что он
ни слова
не упомянул об университете,
не просил меня переменить решение,
не укорял,
что не хочу учиться, — словом,
не выставлял никаких родительских финтифлюшек
в этом роде,
как это
бывает по обыкновению, а между тем это-то и было худо с его стороны
в том смысле,
что еще пуще обозначало его ко мне небрежность.
Актер. Раньше, когда мой организм
не был отравлен алкоголем, у меня, старик, была хорошая память… А теперь вот… кончено, брат! Всё кончено для меня! Я всегда читал это стихотворение с большим успехом… гром аплодисментов! Ты…
не знаешь,
что такое аплодисменты… это, брат,
как… водка!..
Бывало, выйду, встану вот так… (Становится
в позу.) Встану… и… (Молчит.) Ничего
не помню…
ни слова…
не помню! Любимое стихотворение… плохо это, старик?
Степь
не была уже так хороша и свежа,
как бывает весною и
в самом начале лета,
какою описывал ее мне отец и
какою я после сам узнал ее: по долочкам трава была скошена и сметана
в стога, а по другим местам она выгорела от летнего солнца, засохла и пожелтела, и уже сизый ковыль, еще
не совсем распустившийся, еще
не побелевший, расстилался,
как волны, по необозримой равнине; степь была тиха, и
ни один птичий голос
не оживлял этой тишины; отец толковал мне,
что теперь вся степная птица уже
не кричит, а прячется с молодыми детьми по низким ложбинкам, где трава выше и гуще.
Отец с матерью старались растолковать мне,
что совершенно добрых людей мало на свете,
что парашинские старики, которых отец мой знает давно, люди честные и правдивые, сказали ему,
что Мироныч начальник умный и распорядительный, заботливый о господском и о крестьянском деле; они говорили,
что, конечно, он потакает и потворствует своей родне и богатым мужикам, которые находятся
в милости у главного управителя, Михайлы Максимыча, но
что как же быть? свой своему поневоле друг, и
что нельзя
не уважить Михайле Максимычу;
что Мироныч хотя гуляет, но на работах всегда
бывает в трезвом виде и
не дерется без толку;
что он
не поживился
ни одной копейкой,
ни господской,
ни крестьянской, а наживает большие деньги от дегтя и кожевенных заводов, потому
что он
в части у хозяев, то есть у богатых парашинских мужиков, промышляющих
в башкирских лесах сидкою дегтя и покупкою у башкирцев кож разного мелкого и крупного скота;
что хотя хозяевам маленько и обидно, ну, да они богаты и получают большие барыши.
— Да
как же
не верить-то-с? Шестой десяток с нею живу,
как не верить? Жена
не верит, а сам я, люди, прислуга, крестьяне, когда я
бываю в деревне: все из моей аптечки пользуются. Вот вы
не знаете ли, где хорошей оспы на лето достать?
Не понимаю,
что это значит!
В прошлом году пятьдесят стеклышек взял,
как ехал. Вы сами посудите, пятьдесят стеклышек — ведь это
не безделица, а царапал, царапал все лето,
ни у одного ребенка
не принялась.
Доктор сидел
в вицмундире,
как возвратился четыре дня тому назад из больницы, и завивал
в руках длинную полоску бумажки.
В нумере все было
в порядке, и сам Розанов тоже казался
в совершенном порядке: во всей его фигуре
не было заметно
ни следа четырехдневного пьянства, и лицо его смотрело одушевленно и опрятно. Даже оно было теперь свежее и счастливее,
чем обыкновенно. Это
бывает у некоторых людей, страдающих запоем,
в первые дни их болезни.
Это gnadige Frau
не понравилось, и она даже заподозрила тут Егора Егорыча кое
в чем, так
как знала множество примеров,
что русские помещики, сколько на вид
ни казались они добрыми и благородными, но с своими крепостными горничными часто
бывают в неприличных и гадких отношениях.
— Насмотрелся-таки я на ихнюю свободу, и
в ресторанах
побывал, и
в театрах везде был, даже
в палату депутатов однажды пробрался — никакой свободы нет!
В ресторан коли ты до пяти часов пришел,
ни за
что тебе обедать
не подадут! после восьми — тоже! Обедай между пятью и восемью!
В театр взял билет — так уж
не прогневайся!
ни шевельнуться,
ни ноги протянуть — сиди,
как приговоренный! Во время представления — жара,
в антрактах — сквозной ветер. Свобода!
По старой привычке, мне все еще кажется,
что во всяких желаниях найдется хоть крупица чего-то подлежащего удовлетворению (особливо если тщательно рассортировывать желания настоящие, разумные от излишних и неразумных,
как это делаю я) и
что если я люблю на досуге послушать,
какие бывают на свете вольные мысли, то ведь это
ни в каком случае никому и ничему повредить
не может.
—
Что ж мудреного! — подхватил доктор. — Главное дело тут, впрочем,
не в том! — продолжал он, вставая с своего места и начиная самым развязным образом ходить по комнате. — Я вот ей самой сейчас говорил,
что ей надобно,
как это
ни печально обыкновенно для супругов
бывает, надобно отказаться во всю жизнь иметь детей!
— Конешно, родителей укорять
не приходится, — тянет солдат,
не обращаясь собственно
ни к кому. — Бог за это накажет… А только на моих памятях это было, Татьяна Ивановна,
как вы весь наш дом горбом воротили. За то вас и
в дом к нам взяли из бедной семьи,
как лошадь двужильная
бывает. Да-с…
Что же, бог труды любит, даже это и по нашей солдатской части, а потрудится человек — его и поберечь надо. Скотину, и ту жалеют… Так я говорю, Макар?
Из отрывочных слов, неоконченных фраз, мимоходом брошенных намеков я узнал то самое необходимое,
чего не бывает ни в каких книгах.
Разумеется, кончилось
не так ладно; но то худо,
что с него-то и началось. Давно уже началось шарканье, сморканье, кашель и всё то,
что бывает, когда на литературном чтении литератор, кто бы он
ни был, держит публику более двадцати минут. Но гениальный писатель ничего этого
не замечал. Он продолжал сюсюкать и мямлить, знать
не зная публики, так
что все стали приходить
в недоумение.
Как вдруг
в задних рядах послышался одинокий, но громкий голос...